Alika (rikki_t_tavi) wrote,
Alika
rikki_t_tavi

Categories:

Советский пантеон и дворянско-советское детство

Вчера в компании обсуждали наши советские жития святых - рассказы о Ленине, революционерах и пионерах-героях. Все вспоминали детские книги про маленького Володю и его дружную семью. И я вспомнила своего.

В детстве у меня была какая-то смутная угроза туберкулеза, и меня дважды отправляли в специальный загородный санаторный садик на лето. Я ненавидела уезжать из дома - ни к бабушке, ни в этот садик - и рыдала там первые несколько дней, почти не переставая. Но садик этот на самом деле был моим таким "дворянским" детством. Это была, видимо, дореволюционная усадьба, на пригорке, внизу проходила железная дорога - не знаю, существовала ли она в старые времена. Снизу от дороги было видно над обрывом деревянное двухэтажное серое здание с двумя флигелями, с верандами, и я потом, при поездках на дачу, ностальгически вглядывалась в его мелькавший между деревьями силуэт.

От станции в гору вела проселочная дорога, за воротами усадьбы она превращалась просто в тропинки в траве. Вокруг стоял сосновый лес. Само здание было в глубине усадьбы, от ворот нужно было идти через открытое пространство, заросшее травой, с дорожками и скамейками под деревьями. Участки для гуляний были нарезаны по периметру, и в отличие от городских были тенистыми, с большими деревьями, буйными кустами и свежей травой. Там стояли почти такие же веранды-беседки, качели и песочницы, как и в городе.

Красивым фасадом с флигелями и башенками здание стояло лицом к обрыву холма, а дорожка внутри усадьбы шла к его задней стороне. Там был вход посередине между двумя крыльями, старая дверь в холл-прихожую, лестницы наверх в оба крыла. Что меня всегда завораживало - над входом висела большая копия картины маслом "Опять двойка". Она висела снаружи, на улице, прямо над фронтоном двери, и чтобы ее рассмотреть, нужно было стоять, запрокинув голову. Я ее так подолгу рассматривала, выучив наизусть всех - кудлатую собачку, понурого двоечника, образцовую сестру и комично-огорченную мать. Напротив входа во дворе были одноэтажные хозяйственные постройки - кухни и всякие кастелянские, то есть "прислуга" обитала там.

На втором этаже у нас были игровые-столовые комнаты, в больших залах, у которых окна были с обеих сторон - и во двор и с холма. В залах были старые печи, облицованные глазурными плитками. С одной стороны стеклянные двери вели на большую балкон-веранду. Там были резные столбики и досочки ограды и мы очень любили там сидеть на скамейках, играть или рисовать. Там впервые в жизни мне из внешнего мира кто-то сказал, что я хорошо рисую. Я опоздала к началу смены, все уже были знакомы друг с другом и порядками, а я пока слабо понимала, что и когда мы делаем. На занятиях нас всех посадили рисовать, и я нарисовала что-то с воронами. Рисунки собрали в стопку, и мой положили сверху. В группе раздался вздох изумленного восхищения, и все посмотрели на меня. Я ничего не понимала, и мне объяснили, что наверх кладут самый лучший рисунок в группе. И я вдруг поняла, что вот куча незнакомого народу и взрослая воспитательница считают, что я рисую так хорошо, что я рисую лучше всех, кто тут находится. До этого у меня не было никаких критериев для своего рисования, никаких оценок и никакого места для него во внешнем виде. А теперь оказывается, я хорошо рисую!

Спальни были внизу, длинные, с окнами только по одной стороне. Перед сном нам мерили температуру, давали кому-то таблетки и оставляли спать. Самое интересное было укладывать ленты на разглаживание. Все носили косы и заплетали их лентами, за день ленты мялись. Вечером все девочки важно складывали ленты гармошкой, треугольничками или рулончиками и прятали под подушку. Утром воспитательница по очереди расчесывала и заплетала нам косы, а мы подавали ей выглаженные за ночь ленточки.

В общем и целом там было невыносимо скучно. Но мне, чтобы отделаться, давали много книг, и я читала запоем. А днем нас водили в лес и там можно было собирать грибы или ягоды. Это дело я обожала по двум причинам. Мне всегда нравилась по мышиному совершенная бесплатность этих даров. И второе - можно было уходить от всех и осторожно, как разведчику, ходить в лесу, разыскивая грибные места или ягодные полянки. У меня всегда было чувство, что если я буду прислушиваться к себе и идти по этому следу, я буду находить то, что предлагает лес. И на самом деле - я всегда находила. У меня была слава человека, который может найти грибы в месте, где все сто раз прошли уже. А еще можно было уйти от всех, сесть где-нибудь в песчаной ямке на склоне под соснами и поплакать, пока никто не видит. За слезы меня строго ругали и даже наказывали, поэтому каждый приступ тоски мне приходилось уносить куда-нибудь в кусты или за ближайшую березу.

Самое лучшее было, когда папа привез из города известие, что я находилась в контакте с кем-то, у кого была корь. Меня немедленно посадили в изолятор. Изолятором служила комната в дальнем от нас крыле, с большим окном во двор, взрослой кроватью, на которую я забиралась со скамеечки, большим, взрослого размера, горшком под кроватью и двумя сокровищами: педальным автомобилем и большим картонным колодцем в мой рост, мастерски склеенным и покрашенным. У него вертелся ворот, над воротом была крыша, а из недр колодца поднималось картонное ведро. Я целыми днями смотрела в окно, стоя коленками на кровати, или каталась по комнате на голубом автомобиле, или крутила ручку колодца и вытаскивала ведро якобы с водой. Однажды я выехала на автомобиле во коридор, и в это время вели на прогулку какую-то группу. Мне пришлось сдать чуть назад в открытую дверь, и я так сидела за рулем, важно и расслаблено, а цепочка детей обходила меня по дуге, прижимаясь к дальней стенке, глядя с перепуганным восхищением - я была "опасна". Кормили меня отдельно и в лес гулять водили отдельно, и когда кормили в лесу - тоже сажали за отдельный деревянный стол со скамеечкой. Не надо было ни с кем говорить, и я чувствовала себя ужасно важной, немного трагичной и очень-очень отрешенной от всех их мелких суетных забот.

А в центре открытого поля между воротами и зданием была большая нарядная, но диковатая клумба, а посередине ее с дворянско-коммунистической простодушностью стояла белая статуя. Она была совершенно в стиле садовых скульптур пастушек и ангелочков среди этих цветов. Стояла низко, почти на уровне обычного роста, не как все остальные скульптуры нашего детства, у которых постамент был ростом в этаж, а на втором стояли какие-то дядьки. Белый гипсовый кудрявый мальчик стоял, опираясь на подставку со стопкой книг, засунув одну пухлую ручку за поясок рубашечки, и улыбался нежной мечтательной улыбкой. Все в этом мальчике было дворянско-усадебным, кроме того, что это был Володя Ульянов с известной семейной фотографии. Именно его четырехлетняя физиономия украшала собой октябрятские значки - и тот, что попроще, металлический с грубым желтым лицом, и красивый и дефицитный - из красной прозрачной пластмассы и с изящной картинкой в кружочке центре. Именно этот Володя стоял гипсовым мальчиком у нас в центре двора, и вокруг него нам устраивали праздники, и фотографировали на общие фотографии.

Какая фантастическая изворотливость мысли придумала этот воспитательный дизайн? Вам, рабочие и интеллигенция - взрослого и стройного ильича с протянутой вперед острой рукой, а вам, нежные детишки, свою версию вождя - маленького лукавого ровесника. Но вот при всех дальнейших переменах и перестройках, сбрасывании вождей с пьедесталов, мне все равно трогательно видеть эту мысленную картинку - клумбы из душистого ночного зева и настурций в начале лета, из астр и страстно обожаемых мною флоксов - к осени, и посередине белая статуэтка, в наш масштаб, хорошенький мальчик в штанах до колен, в рубашечке с ремешком, со стопкой книг. К осени нас начинали учить расставальным песням - прошло лето, облетают красные листья, мы скоро уедем и все кончится. И несмотря на мое страстное желание вернуться домой, эти мастерски тоскливые песни, и запах флоксов и внезапный ветер по ночам говорили мне - мы скоро уедем, дворянское лето кончится, все кончится, и мальчик среди осенних цветов останется один. И даже нехороший мальчик с двойкой над входом тоже останется один зимовать, мокнуть под осенними дождями и заметаться снегом. И моя веранда, и глянцевая печь, и стаканы с пузырчатым дрожжевым кислородным коктейлем, и буйно заросшие участки со старыми беседками - все останется, а я уеду.

И я опять брала толстую книгу и маленький стульчик, пряталась за ствол толстой березы, садилась, разворачивала книгу на коленях и начинала плакать, пока никто не видит...
Tags: anthropology, istorii, pro_menya, proshloe
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 19 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →