Alika (rikki_t_tavi) wrote,
Alika
rikki_t_tavi

Categories:

приступ сочинительства. продолжение.

Тогда же Ветка сказала мне, что увидела меня первый раз на вступительных экзаменах, мы рисовали уже гипсовую голову, и она подумала то же, что и я про Марата - интересно, увижу ли я ее снова.

От Анькиной трескотни о влюбленных в нее легионах Ветка отмахивалась, сурово обзывала ее пустомелей и призывала нас овладевать мастерством. Мастерством хотелось овладевать и мне. Но в отличие от стойкой Ветки я-то весь первый курс была отчаянно влюблена. В те самые поразившие меня на экзамене по рисунку глаза цвета шкурки миндаля. Влюбленность моя меня ужасно злила. Мне не нравился сам Марат с самоуверенными повадками разбивателя сердец, его черезчур ласковые движения и ловкость. Мне все мерещилось, что он уверен, что каждая встречная особа женского пола в него влюблена, поэтому он к ней особенно снисходителен и нежен.

Никто бы не догадался о моей влюбленности, потому что на поверхности я все время над ним подшучивала и усиленно небрежничала. Но ничего не могла с собой поделать. Я знала наизусть его рубашки, сердце мое замирало, если он приходил в осенне-красной - в ней он был особенно, нечеловечески хорош.

Аглая с нами не дружила. Аглая приходила вся черная, затянутая в платья с кучей пробитых дырок, шнуровок, застроченных складок. Из нее отовсюду, как упругие усы, торчали концы и петли этих бесчисленных шнуров. И волосы у нее были как пролитая тушь. И только красный рот кривился на бледном лице. Аглая рисовала себе рот цвета мака. Аглая вообще рисовала. О ней шептались.

В холле второго этажа было место для студенческих персональных выставок. Первокурсники туда не попадали никогда. Но Аглая к концу полугодия там уже висела. Мы еще и не думали ни о чем, кроме учебных натюрмортов, а у Аглаи были сложные, изящно и резко вычерченные тушью рисунки.

Никто не знал, когда, но она нарисовала всех мало-мальски интересных людей на факультете - тот со шпагой лез по веревочной лестнице, этот объедался в таверне, неразлучная парочка с третьего курса в средневековых костюмах мотала умилительно шерсть в четыре руки. И Марат преувеличенно дъявольским красавцем подкидывал на руке яблоко цвета глаз. Ветка с Аней тоже попали. Ветка в виде Варвары-Красы непримиримо как царевна Софья ,складывала руки на обширном бюсте и сурово порицала глазом Аньку в виде пинапной девушки - преувеличенно круглые румяные щечки, комическое выражение неожиданности и кокетливого удивления, расставленные сосисочные ножки в туфельках, к каблукам которых коварно упало что-то вроде юбки.

Народ толпился, искал в тайной надежде себя, хохотал над знакомыми.
Когда у нас были совместные занятия с их группой, Аглая приходила, не глядя ставила свои вещи на табурет, ближний к Марату и сидела в непосредственной близости к нашей гордости.

Марат рисовал как бог. Он не боялся контрастных ярких линий мягким карандашом, он сидел чрезвычайно прямо на неловком табурете и стремительно покрывал лист пересекающимися линиями, которые даже без штриховки еще выглядели как открывшаяся в листе глубина. Было удивительно то, что он при внешности избалованного красавца работал так серьезно. Константин вот, другой из немногочисленных наших одногрупников мужского пола, выглядел так, как должен выглядеть студент художник - он был худ, черные глаза его мрачно горели, черные волосы падали на бледное лицо и костистый нос, длинный пиджак вымазан краской - прямо архетипичный художественный вьюнош - а рисовал мутненько и криво, до грязи и изорванности стирая линии резинкой, пока уже и для блика не оставалось клочка белого на планшете.

Нам дали какую-то совместную работу по педагогике, и мы ходили к Аньке ее сочинять. Анькина семья жила в старом, трехэтажном доме, угловая квартира их шла анфиладой и пойдя с одной стороны, ты снова возвращался к кухне. Анькина мать работала в каких-то администрационных заведениях, шумная, как Анька же, но крашенная блондинка со старательным гигантским начесом и выпущенным кокетливым завитком.

Несмотря на самоупоительные Анькины заблуждения о всеобщей влюбленности в нее и неизбывном желании, комната ее выглядела странным контрастом с нею самой. Угловая комнатка с двумя окнами была выбелена, аскетически чиста и кровать застелена белыми с кружевом простынями, а подушки завешены бабушкиными кружевными накидками. На шершавых белых стенах ничего не было, и я созналась Ветке, что мне так и мерещится, что над кроватью должно висеть черное распятие.

Занимались мы в бывшей комнате ее братьев, где еще оставались их книги, пришпиленные картинки и старая гитара за дверью. Там была гигантская старая тахта, на которой мы раскладывали конспекты и выписки. На этой же тахте созрела идея братства.

Началось все с нечаянной ошибки преподавательницы истории искусств. Она была еще молодая, очень высокая, с большим лицом и густыми волосами. К нам она относилась как к детям, понижала свой громкий голос и ласково пыталась нас увлечь как детсадовцев. Кто-то ей видимо что-то рассказал про психологию участия и она все время вызывала нескольких людей, назначала роли и рассказывала нам затем урок, используя бедняжечек как марионеток. На первом занятии она раздала нам листы бумаги и велела нарисовать любимое произведение искусства. Можно его не помнить в деталях, но нужно нарисовать, как помнишь. Так она собиралась познакомиться с нами и что-то про нас понять.

Анька зашлась в задавленном смехе и шепотом рассказала нам, что у них в школе был прекраснодушный, но определенно психованный преподаватель по истории искусств и он тоже заставлял их зарисовывать то, что они проходили. В очередной раз он показывал им слайды с "дискоболом" возвышая голос, вещал, что нагота прекрасна, что не стоит ее стесняться в искусстве и относиться как к неприличности и одна бедная девочка так ему поверила и срисовывала слайд с таким старанием, что мужские достоинства дискобола были в половину его роста. Преподаватель надулся, принял это за издевательство, бушевал, выгнал беднягу из класса, и та ревела в туалете от страха и непонимания, в чем она провинилась.

Анька нарисовала Юдифь, подпинывающую ногой отрубленную голову, Ветка - трех богатырей, а я колченогих охотников и собак и черные зимние деревья. Анькина подпись: в.аня ( Возницина Аня) ввела историчку в заблуждение, и она, обводя аудиторию глазами, спросила как у малышей - а кто тут у нас Ванечка? Анька пунцовая от смеха, убедила ее, что это она.

Мы продолжали ее дразнить Ванькой весь день. А когда валялись на тахте ее братьев и на все лады повторяли - Ванечка, Ванюша, Иванушка - внезапно решили, что и все мы возьмем себе мужские имена и будем братишками.

Мне достался "друг Аркадий", которого я поминала к месту и не к месту. В конце моего хождения в театр приезжий режиссер вздумал поставить на сцене "Отцов и детей". И сцену, где Базаров говорит эту фразу О друг мой , Аркадий Николаич! Об одном прошу - не говори красиво!" режиссер мучал целый день. Базарову не удавалось продвинуться к просьбе - его сто тыщ раз останавливали на словах "О друг Аркадий". Я торчала в боковых кулисах, в двухколесной тележке, которую Базаров должен был мощно швырять в зрителей, и изнемогала от разных вариантов, которыми актер пытался выговорить другаркадия, чтобы режиссер был удовлетворен.
Я на разные лады потом повторяла этого аркадия - тут-то он меня и догнал.

Ветка стала Шурой. Когда мы во время занятий по рисунку вставали размяться, Ветка сидела, как вкопанная, овладевая мастерством. Если ее пытались отвлечь, она с достоинством выговаривала нам - вы видите, я штрихую? Вы видите, как у меня систематически движется рука? У меня ритм. Идите нафиг.
И мы уходили с напутствием - пилите, Шура, пилите! Они золотые.


продолжение следует
Tags: fiction, hudgraf
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 21 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →