Alika (rikki_t_tavi) wrote,
Alika
rikki_t_tavi

Category:

Про советскую поэзию и Сельвинского в частности

Я в детстве, как и все, писала стихи. Стихи были сильно так себе, но мама водила меня на литобъединение. Там меня спросили, кто мой любимый поэт. Не было у меня любимого поэта, потому что стихов я не читала.

Читать стихи, если вдуматься, очень странное занятие. Почти такое же , как по музеям ходить и насматривать километры картин.

Да в советское время практически и читать было нечего из того что в столбик. Советская поэзия была каким-то особым жанром искусства. Только сейчас, два дня читая Сельвинского по насобранным в интернете крохам, я поняла это отчетливо.

Вот он, Сельвинский, писал в двадцатые-тридцатые хорошие, дикие, звериные стихи. Уляляевщина - длинная, норовистая как лошадка, поэма про степные банды и "хорошую" сторону агитаторов - вся состоит из виртуозных, чеканных, певучих, лоскутных, горячечных стихов. Мне, любительнице деталей, эффектных поворотов, выпуклых мелочей - там раздолье.

Судорожно свел никелированную пасть
Крокодил из чемодановой кожи


Вода замирала. На дне из-под камня,
Колокольчиком ус завернув у рыльца,
Колыхая пузырь и зевая клешнями,
Зеленый рак мерцал и троился


С треском раскалывали жирные жолуди
На чашечку с хвостиком и на кофе.


А потом пошли длинные советские годы, семинары, дома творчества, просто дома.
Как мне кажется странным читать километражом стихи, так еще более странным кажется километражом их писать.
Советские поэты сидели за письменными столами и писали, писали, писали, набирали на сборничек, на книжицу. Что видели, о том и пели. Тут кукушка очень к месту раскуковалась, там тучка прошла, тут весна, там комбайны на марше. Любовь к женщине. Мудрые старики из народа.

Если в начале века они писали стихи для себя, в глухарином самоупоении, оглохнутии, то в середине его - прислушиваясь к вежливым апплодисментам читательских встреч, воображая себя на вечной сцене, постоянно обращаясь к воображаемым читателям.

Это воображаемое общение - самая противная для меняособенность советской поэзии. Это стихи с холодным носом и псевдо-горячим воодушевлением. Сельвинские стихи пятидесятых-шестидесятых просто квинтэссенция этого советского стиля.

Вернусь я к юности своей. Отдельные обрывки, четверостишия, странные голоса иногда поражали меня и оставляли ощущение, что поэзия по-настоящему - сродни магии. Но масса этой поэзии, все эти всем известные имена - были километражной брезентовой галантереей. Особенно уморительны были стихи в журналах. Родители мои сначала себе, потом мне выписывали "Юность". Стихи оттуда можно было без малейшей переделки читать вместо малосмешного "Крокодила".

Но вот этот стиль мэтров советского стихосложения - он впервые прозвучал для меня от Евтушенко. Временами на меня нападали приступы совести, что я не читаю положенных "звезд". И вот однажды я в гостях вынула том и уселась с ногами в кресло.
От первого же стиха меня стошнило.
Это было ловко зарифмованное повествование про какую-то старушку из деревни, кончавшееся ее простодушным вопросом: " А что такое сделка с совестью? Об этом не слыхали мы, сынок".

Я не могла объяснить всю противность хозяевам книги, я только махала руками и морщилась. Стихотворение не родилось, как развернувшийся росток, оно было придумано, приклепано к заранее задуманной концевой фразочке. И мы, якобы. должны были умилиться и восторгнуться этой игрой выражений - старушка. соль земли, на словах не знает литературных фраз, а на самом-то, глубинном-то деле - неспособна на сделки с совестью, как весь наш подлинный, глубинный мудрый народ.

Искусственность этого пафоса, просчитанность этой "глубины", мелкость этого наклепанного рассказика меня поразили. Излагать в стихах большую часть этого тома было вовсе необязательно. Автор прозаические в одну-две мысли рассказки выставлял столбиком и снабжал рифмами, что автоматически, в глазах простых читателей делало их "стихами". Стихи - это то, что можно складывать в праздничные монтажи и читать с неадекватным воодушевлением по радио и со школьных сцен.

Поздний Сельвинский весь в таких стихах. я вчера , размахивая в возбуждении руками, все зачитывала милому цитаты и все пыталась сформулировать то, что мне так противно в этом стиле "советского поэта", который все время натужно пытается быть "больше, чем поэт".

Хорошая поэзия для меня - это то, что написано совершенно интимно, горлом, наедине с собой, без вида зрителей - и при этом будто между читателем и поэтом стоит эта волшебная стеклянная стенка - мы его видим как в доме со снятой стеной, а для него стена непроницаемая, в лучшем случае зеркало. Он пишет в абстрактный мир, а не вконкретный зал, где в первом ряду сидит благосклонное, но капризное начальство и одуревшие от восторга поклонницы.

Советские же поэты с определенного времени пишут стихи для "встреч с читателями". Односторонне-стеклянная стенка разрушена. Они все время обращаются к читателю, тянут его за рукав, жмут ему руки, приобняв за плечо, мудро учат его, дают советы. Это самозаведенная манера осознания своего мессианства, своего учительства, своего мудросоветования. Исчезают "я", возникают беспрерывные повелительные наклонения. Не ему, автору, нужно быть гордым, верным, упорным - а нам , читателям. Нас непрерывно призывают делать верно и не делать неверно.

Эти стихи непрерывно цитируются, их всовывают в статьи, ими говорят мелковожди поменьше поэтов-больше-чем-поэтов - учителя, лекторы и родители.
" Не позволяй душе лениться!"
" Любовью дорожить умейте!"
"Быть знаменитым некрасиво!"

Множество этих стихотворений написано гулко и гораздо бездарнее, чем вышеприведенные.

Даже если в них нет прямого обращения, все-таки они написаны для нашего воспитания. Несколько куплетов многозначительных банальностей, сведеные к непременным последним псевдо-афористичным строкам. Вот эти последние строки всегда вызывают впечатление заранее придуманных - чтобы уже потом к ним присобачить все подходцы. Откуда взялась эта манера, кто ее изобрел, каким образом она стала общепринятой - непонятно. Это что-то басенное, из серии михалковских басен - раскручивание животного сюжета и припечатывание моралью.

Так и Сельвинский. Вместо милого моему сердцу поэтического эгоцентризма начала века - непрерывная забота о читателях. Как кончаются его стихи середины века? Заготовленными заранее пассажами:

И всё же немало я сил затратил,
Чтоб стать доступным сердцу, как стон.
Но только и ты поработай, читатель:
Тоннель-то роется с двух сторон.


Лучше всего, конечно, вообще о коммуне и о Ленине:
Политик не тот, кто зычно командует ротой,
Не тот, кто усвоил маневренное мастерство,-
Ленин, как врач,
Слушал сердце народа
И, как поэт,
Слышал дыханье его.


Можно даже не смотреть на дату. Если что-то свежо, забавно, необычно по ритму - непременно написано до 30-х годов. Если плакатно, трибунно, с обращением к читателю и двумя последними отчеканенными банальностями - непременно 50-60...

( Ушла думать, в чем разгадка. То ли жизнь в нашей истории выхолащивает, а остаться на плаву можнобыло только если пишешь положенную штамповку. То ли не нужно быть профессиональным писателем-поэтом, а уходить в управдомы после первой удачной книги...)
Tags: anthropology, ludi, poets, reading, writers_and_poets, writing
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 21 comments