January 30th, 2016

ryj_angel

"Ностальгия" Тарковского

Я уже давно придумала идею меток дней недели, чтобы делать повторяющиеся дела - и так не давать времени протекать аморфным незамеченным куском. На среду у меня было задумано кино. Не короткую серию сериала за едой, а большое неспешное кино целиком. И я все никак не могла сама собраться. И вот наконец получилось.

Мы смотрели "Ностальгию" Тарковского и я все с тех пор думаю об этом. Я не пересматривала ее чуть ли не с тех пор, как она вышла и мне удивительно было сравнивать ощущения - что я помню, а что нет - и каким я это помню.

Каждый кадр там - кинематографическое произведение искусства. Постоянная вода, постоянный полумрак, очень медленное действие ( О! отдельная отрада - разглядываешь все, никто не отнимает ежесекундно происходящее у твоего глаза)

Я потом начиталась всего, что говорят о фильме. Мне были интересны две вещи - что говорят современные американские зрители и что говорил сам Тарковский. И это удивительно, какие разные слои и глубины они видят. По Тарковскому "ностальгия" была не в прямом смысле - тоска по родине, а как в те времена художники передумывали это слово. Вот светоч поколения Вознесенский писал " не по прошлому ностальгия, ностальгия по настоящему" - и игра слов меняла смысл - то ли это сегодняшняя реальность, то ли  настоящее - это подлинное, правильное, неподдельное. И у Тарковского, судя по его интервью, было такое же широкое толкование - тоска по людям, тоска по пониманию, тоска по  истинному в материальном мире, тоска по только что полюбленной стране, тоска по смыслу жизни.

Да и трудно было советскому человеку испытать ностальгию по родине - если ты только тут и сидел. Вот и приходилось  вкладывать в слово иные смыслы. (И вопреки сейчас распространенным суждениям, Тарковский еще не эмигрировал, он поехал делать совместный проект, как советский режиссер - и тоски невозвращения еще не испытывал)

А американские зрители понимают все по прямому значению слова. И главное - понимают еще нечто сверх того, что мог в советские времена сказать Тарковский. Для них понимание такое: Горчаков изучает жизнь крепостного музыканта Сосновского и понимает параллели между ним и собой. Сосновского послали учиться музыке в Италии, там он был свободен и погружен в культуру, но не мог писать музыку, потому что для этого ему нужна была родина - и при этом знал, что на родине не сможет писать, потому что станет рабом, у него не будет свободы. И Горчаков чувствует то же самое - в Италии ему хорошо, но маята и писать, что-то делать он может только на родине - но на родине не будет свободы и он все равно не сможет писать то, что хочет. И что это и есть  раздирающее его изнутри противоречие -  свобода и невозможность что-то делать изнутри - и возможность изнутри творить и нет никакой свободы снаружи.

Естественно, Тарковский такое в начале восьмидесятых сказать не мог. Поэтому он говорил о другом - о невозможности приблизиться к другому, даже если вы близко, о засилье материального, которое душит духовное, о необходимости этого духовного, высшего. Доменико для Тарковского - детски светлый и непротиворечивый человек, у которого есть эта уверенность и безмятежность детская, какой ищет Горчаков. И для Горчакова они никакой не безумец - а понятный ему. говорящий на понятном языке человек.

При этом сегодняшний зритель опять видит то, что Тарковский тогда не мог бы произнести. Кроме вот этих разговоров о высоком Доменико заинтересовал Горчакова семилетним заточением своей семьи, Горчакову было это понятно. Тарковский в интервью это совершенно опускает, а зритель из сегодня видит в этом вот что. Доменико боялся, что мир вокруг в своем стремлении к материальному и в безудержной порче окружающего, загрязнении всего загубит жизнь его семьи - и изолировал всех, запершись в доме, как крепости. Горчакову же понятно, потому что его советская жизнь вокруг  тоже мучает - и в его снах-мечтах он все время видит эскапистскую изоляцию своей семьи и детей - в деревенском доме in the middle of nowhere -  там где можно жить простой жизнью, не подчиняясь и не соответствуя советской действительности, не вступая с нею  в отношения.

И это тоже часть того прямого ностальгического понимания - он хочет ту русскую реальность - туманы, деревянный дом, белую лошадку - но не хочет той действительности - людей, социального  устройства, политики. И Италию он хочет - как символ передвижения куда угодно, как сивол принадлежности бОльшей культуре, как вот эту живую разваливающуюся, прекрасную в многовековости реальность. Эти горячие источники с банями были еще в римские времена - и существуют сейчас - и это совсем другое ощущение, чем на родине, где все стремились разрушить и настроить на месте не историческое, а  идеологическое, где от дедов-то мало что осталось - мелкого бытового наследственного - что уж говорить о наследственности древней, вековой, непрерывной.

И поэтому заключительные кадры у него про все его желания сразу - чтобы нетронутость природная, и чтобы вот этот русский дом в русских пейзажах - и все это внутри Италии, в ее высоких арках - и чтобы Италия была со своею древностью вековой и с пристуствием божественного, потому что это вид храма и монастыря. И чтобы собака верная. И чтобы никого - никто не приставал...

И у меня еще много всего, что я думаю - и о чем мы дома говорим. В один заход не расскажешь.

А под катом много кадров из фильма я насохраняла.

Collapse )