Alika (rikki_t_tavi) wrote,
Alika
rikki_t_tavi

Categories:

Книга про писательских детей в войну

Читала много всякого про поэтов и писателей в последнее время (началось с Гранина и Бродского) и набрела на удивительно интересную книгу Натальи Громовой Странники войны: Воспоминания детей писателей. 1941-1944.

Я знаю более-менее хорошо историю эвакуации Цветаевой и ее сына, но не знала, что было вокруг нее. Большая часть читателей и про нее-то не слишком знает, поэтому события окружены ощущением повышенной трагичности и специальной несчастности. Но на деле-то - у всех было тяжелое время, никто не выдавал именно Цветаевым чего-то повышенно ужасного. И книга эта очень интересная тем, что рассказывает, как шли истории параллельные - других писателей, других детей. Иногда истории эти даже выглядят альтернативными историями - вот что могло быть с ними, ну да, тяжело, но не ужас-ужас.

Ей на самом деле много помогали и поддерживали - просто она этого абсолютно не засчитывала никому и упорно рисовала себе картину "я одна, все гады, никто палец о палец не ударит". При этом в России у нее началось прямо психическое параноидальное обострение - и не вокруг было тяжело, а у нее в душе было это ужасное ощущение, которое окрашивало все. Мур не помогал, а толкал ее к гибели - вел себя совершенно мерзко, сложил ручки, сел и издевательски наблюдал - ну давай, давай, Марина Ивановна, выкарабкивайся. И только упрекал, что она плохо его обслуживает. Про это, на самом деле нужно отдельно написать. Но ее целование Мура в попу и несусветное возвеличивание в ранг солнца мира привело к тому, что он вырос законченным эгоистом (а ему и было в кого даже без воспитания!) - и нисколько не попытался быть мужчиной в семье, опорой матери мужской или хотя бы участвовать в равной поддержке друг друга.

Все эти его скитания после ее смерти - кажется, что он был брошен. А вот и не так - вся книга состоит из воспоминаний детей писателей, живших в детском интернате для детей писателей в эвакуации. Ему предлагали туда, писатели добились места - там, по крайней мере, была и крыша над головой, и кормили, и учили. Он отказался. А в книге как раз разворачиваются альтернативные линии - что было бы, если бы она поехала в Чистополь и устроилась там, а он бы попал в этот интернат - как это делали другие люди, которым было тоже и тяжело, и голодно, и страшно. И дети были и сироты, и те, у кого родителей забрали-посадили. То есть опять же - тяжелое время было у всех, а не персонально у Цветаевых.

И там, кстати, есть более подробное объяснение про эту работу судомойкой. Много лет народу кажется, что это был ужас-ужас, что она была готова опуститься до такого низа и смирения - но даже в этом нищем смирении ей отказали. А все не так, на самом деле. Начнем с того, что не "отказали". Это ее всячески ободряли, поддерживали и помогали. Столовой этой не было в реальности, жены писателей только собирались ее организовать - сами. И заранее предложили ей там работу, чтобы поддержать - ничего, пробъемся, сами организуем, устроим, будет полегче, все устроится как-нибудь. Давайте уже сейчас пишите заявление, место будет за вами, хоть какая-то, но перспектива.

Во-вторых, это не была бы столовая, где работали бы необразованные простые люди - и среди них поэтесса мыла бы посуду, скатившись на персональное дно. Нет! Там все были бы писательскими женами или писателями - и кочегары, и рубщики дров, и водовозы, и повара, и сторожа. Не только никто из них не считал бы это унизительным и персональным оскорблением - напротив, устроиться при столовой, зацепиться, было величайшим счастьем. Работать на любой работе там означало бы близость к еде, гарантию, что ты не умрешь с голоду и детей спасешь. То есть предложение написать заявление туда было не ужас-ужас и оскорблением ее возвышенности, а реальным предложением спасения и устройства жизни.

Все работали, как могли. Жены устраивали школы, детские сады и столовые писательские, писатели работали истопниками и сторожами, старшие дети смотрели за младшими, как няньки. Пастернаковская жена работала сестрой-хозяйкой в интернате, выбивала продукты, тащила их и потом готовила на кухне еду для писательских детишек. Остальные работали медсестрами, нянечками, воспитателями, учителями. Кто-то из детей жил один в интернате, у кого-то потом приехали в эвакуацию родители и их навещали, у кого-то, как у любимца всего интерната Тимура Гайдара, отец погиб на фронте, кто-то из детей сами уходили на фронт и погибали там. Это в общем, удивительная книга, дающая более объемную картину.

А дети и подростки - и во время войны остаются детьми - играют, рисуют, влюбляются, дружат. У них на всю жизнь осталось ощущение удивительного братства-сестринства от этих лет в эвакуации. Многие продружили всю жизнь.

Антропологически очень интересно, что воспоминания не ограничиваются только годами в интернате. Эти бывшие дети пишут шире - с довоенных времен, какие у них были семьи, как они росли, что случилось с началом войны, что было с их родителями, как они жили в интернате - и что было потом. И хорошо, что там именно воспоминания людей, их собственные слова. Я очень не люблю все эти литературоведческие уловки про то, что люди на самом деле думали у себя в голове или "чувствовали".( А еще в книге множество фотографий из личных архивов - очень интересных!)

У нас она, оказывается, есть в библиотеке, и я ее заказала. А в России есть и в Лабиринте и на Озоне. На Амазоне есть одна книга Натальи Громовой - про Москву тридцатых , по материалам архивов.

 Алеша Баталов с младшим братом.  Фотография из книги. Да, он тоже там был, и в воспоминаниях все отмечают, как он был нежен с малышами. ( Я про него тоже начиталась множество всего, когда недавно пришло известие о его смерти)
Tags: anthropology, reading, tsvetaeva, writers_and_poets
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 38 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →