Alika (rikki_t_tavi) wrote,
Alika
rikki_t_tavi

Category:

Что в голове у поэта?

Это будет отступление в сторону перед следующим куском "Морской поэмы".    Я задумалась - как связан замысел в голове и окончательный вид стихотворения? Вот у вас есть представление о этом?

Тут будет длинное ответвление по волнам моей памяти, про стихи и связь между замыслом и формой.

Могу только  всмотреться назад, как  у меня эта связь в голове устанавливалась и менялась. На собственном опыте, потому что только тут я знаю точно. Первое открытие произошло в мои семь лет - я вдруг сочинила стихотворение, и в нем было все - и ритм и рифма.

Сидит продает картошку
Хмурый продавец
Ему не терпится немножко
Продать картошку наконец.


Меня это радостно удивило - до этого стихи я читала только в детских книгах и журналах, а, оказывается, их можно делать самому! Я думаю, повлияло на это то, что я начала ходить в школу. Одна. Через три довольно больших дороги и несколько кварталов. До этого я почти не оставалась одна, сама с собою. А если даже  и оставалась, то сидя где-нибудь в углу, дома, когда все равно по соседству были люди и могли прервать в любой момент. Здесь же было время, когда я была по-настоящему одна, никто не мог ворваться в эти мои двадцать минут, и я не сидела, а шла - равномерным, мерным шагом. Голова не занята, тело отбивает ритм. Самое время придумывать стихи, правда?

После нескольких вполне по-детски импрессионистических я начала рифмовать все подряд. Уже не на ходу, а дома, с тетрадкой. Во всем такая стойкая дидактическая советская нота - поэма про храбрость и трусость среди аистов, стихи про любимую мамочку и про Ленина, стихи про вербу и снегопады, длинная поэма про мою сестрицу, вывезенную на дачу. Сестрица не так давно нашла эти стихи и ужасно надо мною потешалась за всю эту нравоучительную риторику.

А чем я-то виновата? Садик и школа нас пичкали этими нравоучительными догматичными стишками - про любовь к родине и маме, про правильное поведение, что такое хорошо и что такое плохо. У детей надолго складывалось неверное ощущение, что дело искусства - нас учить прямым недвусмысденным образом и поставлять образцы того, опять же, "что такое хорошо и что такое плохо". Не наставительными могли быть только стихи о природе. Но и то - только у дореволюционных классиков. У советских поэтов стихи были  не о природе, а о "любви к родной природе".

Этот период продолжался у меня до 11 лет. Ничего из стихов не отражало мои чувства или внутренний мир - они были сочинены.  Вернее даже, сочинен был текст - и зарифмован.  Этих рифмованных текстов вокруг было полно, и все выдавались за "стихи". К тому же в стихах моих было полно пустопорожних заглушек - вроде "уж", "вдруг", "ведь", чтобы как-то наполнить размер. К чести моей нужно сказать, что в одиннадцать это и кончилось, в то время, как разные мои родственницы,  знакомые, или мамины подруги вдруг к пятидесяти годам начинали изобильно штамповать стихи про любовь, которые все, как костылями и пластырями, утыканы этими "ведь" и "уж". Спасает меня только то, что у меня репутация нелюдимой и невежливой, поэтому стихами предлагают наслаждаться моей доброй и деликатной сестрице.

В 11 мама отвела меня в студию литературную (для взрослых), стихи мои неожиданно понравились ее руководителю (вкуса у меня хватило, чтобы отнести туда импрессионизм, а не дидактичную советчину) - и он меня так запомнил, что опознал, когда мы туда приходили с подругой в возрасте уже за двадцать. Мы ничего не писали в возрасте за двадцать, мы были читатели. Но вот в 11 литературный руководитель этот изумил меня вопросом, какие стихи я люблю читать. Никакие не люблю. Я же люблю писать стихи, а не читать. Разве не в этом весь смысл нашего лито? Но он занялся моим воспитанием и надавал мне всяких Слуцких и Светловых. И вскоре я свою поэтическую деятельность свернула. Безотносительно его книг.

Второй этап пришелся на время от шестнадцати до двадцати. Я снова начала писать стихи.Это было время абсолютных chantings - музыкальных, ритмических заклинаний, переложений моих чувств во что-то, что можно было ритмично выговаривать. Все было совершенно биографичным, все основано на реальности, такой большой дневник в рифмах. События, чувства, ощущения, люди, переживания - мне хотелось как можно точнее и заклинательнее перевести их в слова, как можно ярче, отчетливее и ближе к правде выписать, вычертить словами и звуками. Я ничего не придумывала, это был поэтический скетчбук - ухватить и зарисовать натуру.

Эти стихи я никому не показывала, никому не читала - даже в голову не приходило, они были исключительно для внутреннего пользования, для облегчения давления чувств и впечатлений изнутри, все почти про мои любви и влюбленности. Я всегда была нормально скрытной - в смысле, в норме я  ничего не выдавала  наружу. Даже близкие ко мне люди в большинстве не подозревали ничего о моих романах - и естественно, о стихах про них.

Потом я как-то нашла стихи сестрицы - и поразилась. Наш мир  вещный был общим - те же деревья, те же трамваи, те же дворы - но я писала о них, как о свидетелях своих влюбленностей, а она - сочиняла стихи. Мои были песнопениями конкретной влюбленной или расстроенной девочки, а ее могли быть написаны мужчиной. Не знаю, понятно ли я объясняю - мне в тот момент стало понятно, что я внутри себя считаю за поэзию, за стихи - а что нет. Вот свое, в деталях описывающее мою реальность, я за поэзию не держала. А ее - сочиненное, специально придуманное, собранное, вылепленное - другое дело.

Однако я была уверена, что, как и я, она писала это, точно следуя тому, что хотела изначально. Я описывала то, что реально происходило со мною. Если я шла одна по улице ночью и оглушительно пахли распускающиеся тополя, я бы не могла написать, что я шла по улице, усаженной березами или липами - даже если это было бы красивее или подходило по рифме. У меня была точная реальность - и мой точный отчет о ней. У сестрицы, я подозревала, было точное представление внутри о настроении и образах - и их она переводила на язык рифмы.

Но был у нас и другой способ писать - без замысла изначального, который можно перевести с языка впечатлений на язык рифм. Мы с друзьями писали еще и уйму всякого пародийного просто так - оды, мадригалы, эпиграммы. А любимой игрой у нас была игра в квадропоэзию. Это упражнение почти в полном лишении контроля над стихотворением. На праздниках и просто собираясь вместе, мы садились в круг и пускали по часовой стрелке узкие листы бумаги. Каждый писал первую строчку стихотворения и отдавал соседу, тот вписывал вторую, следующий по стрелке третью, на четвертой заканчивалось. Мы писали четверостишия, у каждого было четыре автора - отсюда и "квадропоэзия".

(Удивительно, но каждый раз, когда я об этом рассказывала, находился кто-то, кто брал меня за рукав и с умным видом мне говорил, что это называется буриме. Я уверена, что среди вас таких нет:) и виртуально за рукав меня никто не возьмет. И  у нас была НЕ игра в буриме. Потому что буриме - это стихотворение, сочиненное одним человеком на выданные ему случайные пары рифм. Несколько человек предлагают  рифмы,  еще один, отдельный, вытаскивает эти рифмы в случайном порядке - а тот, кто придумывает, должен написать связное стихотворение  с этими рифмами в том порядке, как они выпали.)

В квадропоэзии у тебя почти не было вожжей. Первую строку человек писал, так или иначе смутно представляя себе историю или картину. Второй после него мог представить совершенно иной сюжет и продолжить своим. А мог и захулиганить и выдать что-то совершенно не связанное. Третьему было тяжело - он должен был рассмотреть направление в чужом и что-то внести туда весомое. Он же обычно определял, будет ли четверостишие с опоясывающей или перекрестной рифмой. А у четвертого была по-настоящему творческая задача - увязать все это, найти смысл - или придать ему смысл своей строкой.

Мы с друзьями эту игру ужасно любили. Мне традиционно в конце доставалась роль зачитывающего. У меня же и хранились наши архивы. (Пока я не понесла их показывать новым знакомым, они попросили оставить на время, а потом все так и затерялось - и знакомые и весь наш квадро-архив)

Четверостишия могли выходить совершенно абсурдными - если каждый следующий придурялся дальше:
Прислушиваясь к стуку каблучков
Я тихо выпускаю паучков
коплю в кармане тараканов
Ищу отмычку без изьянов


А могли быть радостной совместной  игрой.

Первый писал элегически:
Как хорошо, что мы не знали...
Второй вбрасывал неожиданно:
Когда с тобою поперек...
Третий радостно подключался:
Дивана узкого лежали...
И четвертый с размаху заканчивал:
Что он бывает и широк

Иногда же у нас выходила женская любовная лирика, для которой мы придумали и воображаемую авторессу.

Прислонилась к сырой стене...
Слезы плыли, огни дрожали...
Почему-то вокруг бежали...
Не нуждающиеся во мне...

Вот это вообще не входило в мое понимание поэзии, потому что не существовало первоначальной задуманности, уже существующего в абстракции стихотворения, только еще не облеченного в текст и слова. В квадропоэзии был практически полный разрыв связи между задуманностью и результатом.

И наконец был еще способ!   Я гостила у родителей, они жили на даче, мы оставались с сестрицей, и ночью меня осенила  неотразимая идея. Я пришла к ней и сказала: я поняла, как сочинять гениальные стихи, и сейчас мы этим займемся! В три ночи у сестрицы очень мало сил на сопротивление моему поэтическому бронепоезду, поэтому она скоро сдалась и притащила бумагу. Способ мой состоял в том, что нужно употреблять как можно больше красивых слов и выражений и совершенно отключить мозжечок - то есть не  иметь заранее никакой идеи или сюжета и не проводить их в жизнь. Идею с красивыми словами я частично позаимствовала, кажется у Генри Миллера. Он говорил, что до начала новой книги просто собирает красивые слова. Какие-то слова, звучание или смысл которых его завораживает. И он выписывал эти слова на  полосках бумаги и пришпиливал на стену перед своим столом. И когда их набиралось достаточно - он смотрел на них, и в столкновении их зарождался замысел новой истории.

Мне нравилась эта идея и нравилось, как у поэтических поэтов - как Мандельштам или Бродский - в стихах живут не ежедневные,  не затасканные, отдельные в своей выразительности слова.

 И мы с нею сели, написали по первой строке и стали молча меняться. Вышло то, что я задумывала! Непонятное, но зачаровывающее, с красивыми словами - и даже, если вдуматься, с какой-то темой. Оба остались у сестрицы, одно у меня есть присланное ею:
Как палый лист в густой траве
Как корни дерева сухие
Невнятна властность ностальгии
Так струны арфы в голове
Переливают груз мелодий
Так крошится древесный мед
На сморщенных зрачках соплодий
Так застывает серый лед
На трещинах коры и складках
Прочтется жизни маята
И чем-то будет унята
И не оставлена в тетрадках...

Мне нравилось в нем даже то, что некоторые строчки можно было объединить с предыдущей или следующей - по выбору читающего. Идея эта так меня увлекла, что я потом придумала еще пару таких - уже в один карандаш.

Так что, подытожу - на опыте я  представляю себе пять вариантов того, как соотносится замысел и  конечное стихотворение.

1. Рифмованная проза. Автор хочет донести мораль, нотацию, дидактическую мысль - и просто записывает свой опус в столбик и с рифмами. "Поэтичности" ноль.

2. Если сильное  чувство, ощущение, событие важное для автора - и он хочет сделать из этого заклинательное, музыкальное по форме переложение ( оставляя все события и детали как можно более точными)

3. Есть замысел  стихотворения, с точным знанием, что именно автор хочет передать, есть  невидимое существование этого стихотворения,  и автор делает его видимым, облекая в слова. Но идея эта более общая, и поднимается над простыми случившимися и пережитыми вещами. И второе и третье - "поэтично", потому что объединяет чувства и художественную форму, не простой треск обыденных слов.

4.  Полностью оторванное от замысла автора стихотворение, форма которого тоже не под контролем ни у кого. Случайной мозаикой составленное, может случайно иметь смысл и даже быть интересным, а может и не иметь. Все отдано на волю произвольно ведущих себя лебедей, раков и щук.

5. Совсем без предварительного замысла, но с контролем за поэтической формой. Поэтичность, музыкальность, заклинательность есть - но нет до-стихотворного существования, существование проявляется на ходу, в процессе написания - неожиданное для самого автора. Форма, звук, ритм - первичны, в них подставляется содержание, которое автору заранее было неизвестно.

У меня внутри, если присмотреться, "правильным" способом настоящих поэтов кажется третий. Автор знает, что хочет написать - какие образы, какие чувства - и работа состоит в том, чтобы виртуозно сделать это ритмически и в рифму. Он может делать это, ровно и вдумчиво работая за столом над тем, что задумано, - или быть унесенным внезапным ощущением, порабощен идеей, ходить  очарованным образами - и торопиться дать им форму.

Это было лирическое отступление. В следующий раз я вернусь к морской поэме.
Tags: poets, writing
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 17 comments