Alika (rikki_t_tavi) wrote,
Alika
rikki_t_tavi

Categories:

Цветаева по следам воспоминаний

Интереснейшая картина встает из кусочков воспоминаний о Цветаевой. Например, внешность.

Романтическая поэтесса обязаны быть красивой или иметь интересную внешность. Поэтому из все-всех фотографий Цветаевой выбрали одну, где она выглядит лучше всего - и смотрит большими глазами прямо, и слегка улыбается (жалобно), и волосы, коротко остриженные, взвиваются углом с одной стороны. Ее и стали тиражировать, а еще перерисовывать - и в процессе делать глаза больше, волосы кудрявее, щеку уже, а шею - длиннее.

На самом деле она не была ни красивой. ни даже женственно-привлекательной. В детстве упитанная плюшка с немного сонными близорукими глазами, в юности и молодости круглолицая и щекастая, с дурацкими круглыми очочками на невидящих глазах, плотная и коренастая, с лохматыми, обстриженными волосами. Тогда она вытравляла волосы пергидролем и люди вспоминали хотя бы "золотые" легкие летающие волосы. Позже, видимо, перестала - и волосы оставались фирменного русского цвета - бесцветно серо-коричневыми, потом быстро поседели.

Вспоминающие рассказывают, что лицо у нее было широкое, крестьянское, щеки, судя по фото, одутловатые - не романтические, нет. В лице ее не было цвета, оно было странно и неприятно однотонное, без кровинки, либо серое, либо изжелта коричневатое. Волосы она стригла жестоко, по прямой - высоко горизонтально и брутально отмахнутая челка и на уровне ушей в кружок обстриженные остальные волосы. Перестала их красить, никогда не делала причесок, просто волосы квадратной скобкой.

Она перестала носить очки и почти ничего не видела. Глаза у нее были большие, в моменты незаинтересованности бледные, бесцветные, "слюдяные". Зеленели, если она была оживлена. Все отмечают, что она не смотрела в глаза людям, прямо в лицо во время разговоров - с опущенной головой смотрела в сторону, уводила взгляд. Мало кому это нравилось в разговоре с нею. Людям высокомерным, наверное, казалось, что она застенчива и неуверена в себе до оглушенности, людям неуверенным в себе она казалась высокомерной, не смотрит в лицо, делает вид, что тебя нет, подчеркивает, какое ты ничтожество. Нос большой и с горбинкой, восхищал некоторых на профилях. Рот сухой и повернутый скорбной скобкой вниз.

Она была ниже среднего роста, очень прямая - стройность выправки, небывалую выпрямленность фигуры отмечают все - и при этом ничего женственно-аристократичного в этой выпрямленности не было, это была не стройная гордая осанка дамы, а деревянная жесткая выпрямленность, придававшая ее движениям стиснутость, не плавность, а рубленность, мужиковатость. Коренастая и угловатая, она никогда больше с детства не была округлой или полной, всегда худой, но прямоугольной. Никаких попыток украсить себя, сделать женственной - она не испытывала надобности в красивой одежде или украшениях, не делала попыток следовать моде. Квадратное платье в талию с насобранной юбкой или квадратная блуза и квадратная юбка, перетянутые ремнем ( все отмечают тонкую талию), тусклые ткани, ничего игривого. Вспоминающие пишут - серое и коричневое, унылые тряпки, унылость и поношенность, серость и землистость - основные характеристики ее одежды.

При этом пальцы ее были унизаны толстыми серебряными перстнями и кольцами, а на запястьях были широкие браслеты. Я подозреваю, что это не было для нее женскими украшениями. Все отмечают что руки у нее были грубы и широки, с толстыми грубыми короткими пальцами, неожиданно крестьянские - плюс она никогда за ними не ухаживала, сухие, коричнево загорелые, в угольной пыли, в следах работы.

Зато она была неутомимым ходоком, и походку ее все описывают как особенно легкую, точную и летящую.

У нее не было вообще зрительной чувствительности, она не любила и не понимала любое изобразительное искусство - очень странно для дочери основателя, собирателя и директора музея изящных искусств. Не любила она и музыку, хотя ее мать была страстная и талантливая музыкантша. От этого, наверное, и не украшала себя, не видела надобности в женском и прелестном, в наглядном. Основной канал ее и приема и передачи был словесный, чисто словесный.

Люди рассказывают, что она была блестящим собеседником, сыпала цитатами, мыслями, умозаключениями, строчками, колкостями - с такой интенсивностью, что общение с нею выматывало. Удерживать нить, понимать и не пропускать все ее мысли, логику и идеи было напряженной работой. Она очень много знала ( читала массу). Но любви ее были ограниченными - немецкая готика, да, но античность или возрождение ее практически не интересовали.

Она не любила и не умела работать - вообще ничем и никем - и никогда. Сначала были родители с достатком и няни сменялись у детей как перчатки. Потом в нищете она все равно не работала даже в самые трудные времена. Только писала стихи или продавала вещи. Не знаю, гордилась ли она этим, но во всяком случае не пыталась ( кроме самого последнего заявления - на работу посудомойки). Не давала уроков, не работала корректором, не присматривала за детьми - ничего практически за всю свою взрослую жизнь. С полуотвращением делала минимально необходимую домашнюю работу, потому что некому больше - готовила полунесьедобную еду, стирала тряпки. Ни в одном ее жилище не было даже попытки уюта, попытки сделать его удобным или красивым, женским. Ей было все равно, в чем она живет, что носит и что ест.

При этом помощь людей она принимала по-королевски - не замечая и не благодаря за то, что эти смерды для нее незаметно делают. Многие пытались ей помогать, но она принимала, не замечала и жаловалась насколько она одна, нет никого и никому до нее нет дела. Любовь ее к себе была гипертрофированной, но не счастливой и легкой - такой, за которую и окружающие любят этого человека больше. Нет, она была преисполнена колоссального самомнения, самоуважения, преклонения перед собой. И писала стихи, выговаривая себя, обговаривая себя так, что это было на грани неловкости - почти мания величия. Из этой мании вытекало и отношение к людям. Обычное добро ею практически не замечалось, любовь к ней казалась обязанностью. Она мечтала о человеке фантастически несуществующем - чтобы он был полностью как она - любил те же тексты, исповедовал те же взгляды, восхищался теми же идеями, писал о том же - и чтобы вдобавок ко всему у этого человека не было другой жизни, как любить, обожествлять и заниматься только ею - всецело, без остатка.

Из этого страстного желания, я думаю, росли все ее воображаемые романы и ее воспитание дочери. Дочь она воспитала в страстном преклонении к себе, разговаривающую в свои маленькие года высоким, выспренным, пафосным языком. Дочь казалась вундеркиндом - столько сложных слов, стихов, взрослых разговоров. Но скорее всего это была просто маленькая обезьянка, любившая мать, но натасканная на этот взвинченный вундеркиндеризм. ( Я читала письма к матери ее из приюта - их неловко видеть, страстный молящийся так не разговаривает с видением богоматери). Обожание это долго не продлилось, девочка выросла, вундеркиндство исчезло, девочка как девочка. Затем в эмиграции она увлеклась советским союзом, залюбила страшно социализм, мать была побоку, даже живя вместе они реже виделись. И между тем в крайнюю нищету, когда отец был болен, а Марина, как всегда, ничего не могла, жила вся семья на копейки, вырученные за связанные Алей шапочки и шарфы.

Маленькая Ирина даже не упоминается в мемуарах людей, многие пишут - она страстно любила своих детей - Алю и Мура.

В Муре она опять пыталась возродить существо предельно близкое ей по духу и страстно ее любящее - но не вышло. Он был не по годам развит, начитан-натаскан, но мать в грош не ставил, прикрикивал на нее, чтобы она заткнулась и не молола чуши - и так же как отец и сестра загадочно свихнулся на невидимом ему советском союзе.

Во всех романах ее ( с мужинами) и во всех страстных дружбах ( с женщинами) было одно и то же. Она неспособна была видеть людей, общаться с ними в реальности. Либо они как у лягушки не оседали на сетчатке ее глаза и она не видела того, что они для нее делают. Либо, если они попадали на сетчатку - они там вспыхивали как на сетке под током. Ей начинало мерещиться, что человек этот какое-то немыслимое светило всех великолепных качеств, сияющий рыцарь, сгусток страсти и взрыв всех чувств. Она придумывала, как сумасшедший в трансе, несуществующего человека и обрушивалась на него, как кит, сотнями тонн восхищения, восторга, тоннами слов. Очень скоро либо человек уставал не соответствовать и сбегал, либо она обрушивалась на него негодованием, что он не такой как "обещал" - но дружбы расстраивались через полгода, "любви" испарялись.

Ее единственный, как считается, роман за пределами брака, описывается его героем в тонах уклоняющихся, слегка раздраженных и очень дружеских. Герой его говорит, что это была прекрасная дружба, но никаких любовных чувств он не испытывал, перейти границу не в состоянии был и не мог отвечать на ее чувство. У нее же внутри бушевал свой параллельный "роман". И когда он женился на женщине, милой и хорошей, которую полюбил, Цветаева обрушилась на него своим чуть ли не самым известным стихотворением - "Попытка ревности".

В нем такая сила самовозвеличивания, такая убежденность в своей грандиозности, что любая другая женщина - это пошлая, стыдная, омерзительная ошибка:
После мраморов Каррары
Как живётся вам с трухой
Гипсовой?

При этом она всю жизнь любила мужа. "Любила". Они говорили друг другу "вы", что еще не криминал - но после воссоединения в Чехословакии и рождении сына Мура им было совершенно нечего друг с другом делать - вообще! Он не интересовался ее стихами, она не интересовалась его политикой, у каждого была свою жизнь, которые не только не пересекались, но и не зацеплялись даже за столом петлями рассказов о своем, дорогом. Ни взгляды, ни вкусы, ни интересы их не имели никаких общих зацепок для разговоров. К этому времени отошла от общения старшая дочь и стремительно вырастал сын, тоже почти презиравший мать.

С сыном еще интересное. Он родился с обвитием пуповиной, его долго пытались оживить, он рос не похожим на родителей. Старшая дочь тоже не походила на нее - с огромными светлыми голубыми глазами и маленькой нижней челюстью - такой приплюснутый диснеевский олененок, но взявший что-то от отца. Мур же рос гигантским жирным ребенком. Отец его был высок и худ, как лезвие шпаги, мать коренаста и круглолица, а он был маленьким дирижаблем с золотыми кудрями. Интереснейший кусок там есть, касающийся вскармливания младенца. В три месяца Мура Цветаева пишет: «Мур перед каждой едой получает по чайной ложке лимона, живого, без сахара, а есть пережаренную дочерна муку на масле, разведенную в 200 граммах воды и молока (125 воды, 75 молока — разовая порция). Это — система германского профессора Черни,спасшая в Германии во время войны сотни тысяч детей." В ссылке на имя написано - Адальберт Черни (1863–1941) — педиатр, один из основателей современной детской терапии. Ввел масло и муку в кормление грудных младенцев; питание получило название «Butter-Mehl-Nahruntg» («буттер-мель-нарунг»).

Еда такая пошла ему на пользу, или на физиономию - все вспоминающие в один голос говорят об огромном не по летам ребенке с жирным лицом и ангельскими кудрями. Вот, например, он среди одноклассников - гаргантюа. А тут ему девять или десять лет, слева стоит седая Цветаева из прямоугольников. ( тут еще много фото)

В воспоминаниях есть рассказ Лидии Чуковской - про последние-последние встречи с Цветаевой. И там хорошо видно ее полное безразличие к людям. Она думала о самоубийстве - и у нее были основания, незадолго до этого советская система перемолола и утянула на дно и мужа ее и старшую дочь. Напрасно одна так радостно рвалась в советскую коммуну, а второй совершил убийство ради старой новой родины. Аля села в лагеря на 18 лет, Эфрона убили. Мура обожала с последней страстью Мура, но выцелованный сынок вытирал об нее ноги. Ей было в общем-то не для чего жить. Но если читать Лидию, видно, что люди вокруг делали усилия держаться на плаву, и эти люди помогали Цветаевой - заступались за нее, организовывали ей прописку, принимали у себя, искали ей жилье. Она же поступила, как поступала всегда - только теперь несчастья ее казались ей стократно оправданием поведения - она не заметила помощи, не заметила рук протянутых, чтобы остаться и делать что-то - она посчитала, что никого вокруг нее нет, никому нет дела, а она не может, не умеет и не хочет что-то делать для себя.

Какая-то страшно изломанная дисфункциональная семья - что ее родительская, что ее собственная, помноженная на ее гипертрофированную психику - и сверху положен дар стихосложения. Причем сама она никогда не имела идеи божественной - и божественного дара - это всегда был ее талант и просто ремесло, требующее огромных усилий. Ей нужно было прожить жизнь в психлечебнице, поместье с садом вокруг, никаких детей и мужей, маленькая комнатка со столом, без украшений и излишеств, тетрадь с ручкой, чтобы кормить принудительно выводили, а остальное время пусть бы писала и писала, да участвовала в бурных воображаемых романах с Наполеоном из 12-й палаты и рыцарем Роландом из 18-й...

upd. Я поспать, возможность коментов пока закрою. Френды попадут сюда еще неоднократно, а случайные пробегатели из топа сегодня не смогут побаловать себя, рассказав мне мой диагноз - а завтра уже забудут и побегут за новыми погремушками.
upd2. открыла.
Tags: links, ludi, reading, tsvetaeva
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 717 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →